Еженедельник собрания депутатов
ненецкого автономного округа
Телефон: 4-09-30
20 февраля 13:13
Вторник
Предложить новость

«Ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам»

Владимир КИСЕЛЕВ Выпуск №17 (389) 6 мая 2016 Дорога к храму

Вынесенная в заголовок цитата – слова Христа, записанные евангелистами. Нам показалось уместным опубликовать в пасхальную неделю рассказ человека о его личной встрече с Богом. Ей всегда предшествует путь. Он может быть прямым либо извилистым, но неизбежно заключает в себе тайну. Наверное, отчасти поэтому в чужом пути и в чужой встрече каждый может узнать что-то своё…

Более полувека прошло, но я отчётливо помню, как отец нашёл мой нательный крестик, смял его сильными пальцами и велел мне, малышу, бросить медный комочек в унитаз.

Мама крестила меня тайно, но всё равно, узнав об этом, отец вышел из себя. Не думаю, что он испугался. Ну, был коммунистом, однако должности особой не занимал, служил начальником железнодорожной станции в маленьком донбасском городке. Да и времена уже были не жестокие сталинские, а хрущёвские, либеральные. Неужели он был до такой степени, как нынче говорят, упёртым атеистом? Не знаю. И теперь не спросишь. Отца давно нет в живых…

Дуновение крыла

«В Сибири, на берегу Иртыша близ Омска, впервые за десятилетия советской власти прошло православное богослужение.

До сих пор весеннее половодье вымывает здесь человеческие кости. На территории нынешнего зверосовхоза «Речной» располагались гулаговские колонии, где погибли десятки тысяч заключённых. Глухими ночами тела сбрасывали в большие ямы, чуть присыпая землёй. При этом палачи лакомились ягодами боярышника, а косточки сплёвывали в братские могилы. По буйно разросшимся боярышниковым кустам и были недавно обнаружены тайные захоронения.

 – Верующие решили поставить на этом месте Крестовый монастырь — копию храма Христа Спасителя в миниатюре, — сказал мне архиепископ Омский и Тарский Феодосий. — Начали сбор пожертвований, открыли счёт…»

Эту маленькую заметку опубликовали «Московские новости», где я работал обозревателем. Сократил текст вполовину, втискивая в отведённое на газетной странице место. Но общий смысл остался понятным. А главное — обнародовали банковский счёт, на который неравнодушные люди могли переводить деньги.

Для меня эта заметка особая, напоминание о начале долгого пути, по которому я пошёл к Богу.

В Омск приехал, чтобы подготовить материал о белогвардейцах. После развала СССР мы балансировали на грани очередной гражданской войны, во многих российских городах появились молодёжные группы, объединённые идеей возрождения белого движения. В Омске сформировался корниловский полк. Хотелось понять: это просто ряженые, марширующие по улицам в мундирах старого образца, или некая нарождающаяся серьёзная сила, создающая боеспособные группы?

Омские корниловцы, во всяком случае, уже перешли от слов к действиям. В частности, вместе с казаками захватили храм, бывший некогда в городе главным, но после революции приспособленный большевиками под свои нужды. Забаррикадировавшись внутри, они потребовали вернуть незаконно отторгнутую собственность Церкви. Местные власти посчитали за лучшее так и сделать. И уже вскоре в храме возобновились после долгого перерыва службы.

А потом высокопреосвященный Феодосий, архиепископ Омский и Тарский, белогвардейцев обидел, отказавшись освятить их чёрное знамя. Объяснил тем, что на полотнище изображён череп над перекрещивающимися костями. Убеждениям командования полка, что это череп Адама, не внял.

Я искал с владыкой встречи. Он, узнав об этом, сам позвонил мне в гостиницу и пригласил к обеденной трапезе. Обед был постным. Разговор — интересным. Договорились встретиться ещё раз. И я попал под обаяние этого человека, первого священнослужителя, с которым свела меня жизнь.

Ну что я знал о церковных служителях? Собственно, ничего. Мы существовали в разных мирах, и до их мира мне не было никакого дела. Ничего не имел против Церкви, но и за — тоже. С выключенными мозгами сдавал в университете зачёт по научному атеизму. Так же бесчувственно пробегал глазами сцены, описывающие религиозные терзания, у русских литературных классиков. Наиболее отчётливо в памяти отложился Пушкинский «поп — толоконный лоб», уж больно талантливо написана сказка.

Лоб у владыки Феодосия был отнюдь не толоконным. Человек, входящий в высшую церковную иерархию, оказался не зашоренным исключительно на церковных делах. Глубокий, разносторонний, мыслящий, не по годам энергичный, начинающий день с купания в проруби...

С ним было настолько интересно, что старался провести рядом каждую свободную минуту. А владыка — не препятствовал.

Наблюдал архиепископа на службах. Как вдохновенно он произносил проповеди! Во время молебна в казачьем Никольском храме, куда пришли вместе с одетыми в корниловскую форму белогвардейцами, я впервые перекрестился сам. Чтобы не перепутать, к какому плечу прежде поднести сложенные в щепоть пальцы, косился на ребят — как делают они? Мне потом ещё долго служило подсказкой, что на левой, согнутой в локте руке, корниловцы держали фуражки, и, творя крестное знамение, касались сначала свободного плеча, правого.

Один из дней владыка посвятил инспектированию восстанавливаемых церквей. Такие советы молоденьким батюшкам давал, что тебе многоопытный прораб. Вернувшись в Омск, провёл собрание православной общины. Затем лично учил матушек, как правильно поётся тропарь. Было уже темно, когда на белой «Волге» архиерея поехали в его резиденцию.

Деревянный дом был просторен, но стар. Внутри всё добротно, но без роскоши. Скатерть на обеденном столе застирана. Архиепископ уютно умостился в огромном, потемневшем от времени кресле. По праву руку — профессор Сорбонны Николай Яценко, навестивший историческую родину русский парижанин. По леву — известный польский фотохудожник Адам Буджак, задумавший фотографический альбом о возрождающемся в постсоветской России православии и нашедший на время работы в Омске приют в доме владыки. Напротив — необычайно популярный тогда доктор юриспруденции Алексей Казанник, отказавшийся в прямом эфире от вероятного президентства в пользу Бориса Ельцина. Беседовали… Тепло того давнего вечера греет меня до сих пор.

На прощание владыка Феодосий велел собрать мне в дорогу пакет с едой (как не отнекивался, что ни к чему, через несколько часов буду уже в Москве, он настоял на своём) и подарил две книги — для моих сыновей редкую тогда «Мою первую Священную историю» и репринтное издание «Закона Божьего» — самому пройти ликбез, коль будет на то желание.

Обретение

Желание — было. Со временем обстояло хуже. Из командировок не вылезал. Возвращался в редакцию, отписывался — и снова в самолёт, либо на поезд. «Священную историю», содержащую адаптированный для детей краткий пересказ Ветхого и Нового Заветов, одолел быстро. А вот с «Законом Божьим» тянулось с год. Начинал и бросал чтение многократно. Заставлял себя и откладывал снова. Что-то не понимал, другое сходу забывал, было скучно, продирался через силу.

Так длилось до тех пор, пока после очередной поездки на воюющую таджико-афганскую границу не попал в госпиталь. Предстояла операция на позвоночнике, и пока дожидался её — проглотил довольно толстую книгу на одном дыхании.

Накануне операции позвонил жене и объяснился в любви. У нас в семье не принято злоупотреблять такими вещами, но случаются моменты, когда можно — да, наверное, и нужно — выплёскивать родному человеку переполняющие душу чувства.

Ночью, когда уже перевели в отдельную палату и выбрили на пояснице место, которое вскоре предстояло кромсать нейрохирургу, я молился в темноте Богу. Смотрел полными веры глазами в пустой угол и просил Его не оставить с бедой один на один. Слов не подбирал, они вышёптывались сами.

Вхождение

Через несколько месяцев, очухавшись, снова тянул привычную газетную лямку. Что-то во мне, несомненно, изменилось, но та горячечная, заполняющая всё без остатка вера, которую испытал на госпитальной койке, куда-то улетучилась.

Понемногу читал рекомендованные воцерковлёнными приятелями книжки, обсуждали, как сейчас понимаю, достаточно общие вещи, бывало — спорили. Чувствовал, временами я приближаюсь к Нему, иногда — отдаляюсь, но всё больше — топчусь на месте. Храм не посещал, потребности не было.

Пока не приснился сон. Я бреду знойным днём по пыльной дороге. Вижу крест. На нём распят человек. Молодой, мускулистый, черноволосый, голова упала на плечо, голубые спокойные глаза смотрят на меня, не отрываясь.

Проснулся, как от толчка, и долго ещё колотилось сердце.

— Он зовёт тебя к Себе, иди в церковь, не тяни больше, — сказал мне коллега, мнением которого дорожил. — Хочешь, давай вместе.

В храме на московском подворье Троице-Сергиевой лавры он встал у самого входа. Сосредоточился, пытаясь отрешиться от суетного, это было видно по лицу. Чтобы не мешать, я прошёл дальше, к правой колонне с большой иконой Серафима Саровского на ней.

С тех пор и стоял там на молебнах. Если, конечно, пришедшие раньше место не займут. Вот уже скоро пять лет, как молюсь у иконы Сергия Радонежского в храме Нарьян-Мара. Но до сих пор скучаю по той, с батюшкой Серафимом, привык к ней за долгие годы.

Очищение? Отторжение?

А исповедовался впервые, скорее, неосознанно.

Вдруг возник из небытия, казалось бы, навсегда исчезнувший давний приятель Вадим Кирьянов. Поведал, что страшно пил, трижды безуспешно кодировался, и дело шло к логической развязке. Спасло то, что узнал о находящейся в Серпуховском Высоцком монастыре в Подмосковье чудотворной иконе «Неупиваемая чаша», исцеляющей от пьянства. Его рассказ о том, с какими сложностями добирался в монастырь, что приключилось там и как живётся теперь, был настолько интересен и, представлялось мне, поучителен, что решил написать об этом в газету. Но сначала, естественно, надо было самому побывать в обители.

Вадим вызвался сопровождать. Монахи его встретили как доброго знакомого, а он аж светился весь. Переночевали в келье для паломников. С рассветом отстояли утреню, послушали акафист. Народ потянулся исповедоваться.

— Давай и ты, раз в таком месте оказался, — подтолкнул Вадим.

До сих пор помню чувство растерянности вперемешку со страхом. Ведь не готовился к исповеди, да толком и не знал, как это делать. Но то ли несколько часов, проведённых в храме, подействовали, то ли ещё что, но послушно встал в очередь к священнику.

Думал, расскажу об этом, об этом и вот об этом… А уж потом — о том, самом главном, которое давно жгло изнутри и с которым не знал, как поступить. Но одеревеневшие губы вдруг сами собой, помимо моей воли, сразу сказали то, что намеревался отложить напоследок. Я застыл в ужасе, плохо соображая и почти ничего не слыша.

— Идите, — донеслось откуда-то издалека.

Вспомнил, что надо поцеловать батюшке руку и, испытывая неловкость от предстоящего, попытался через силу приложиться к его деснице.

— Идите, — уже строже повторил исповедник, убирая руку.

По-моему, он ещё наложил епитимью, велев какое-то время отбивать по двадцать поклонов. Но совсем в этом не уверен. В таком был состоянии — что угодно могло пригрезиться. А переспросить не решился. Да и сил не осталось.

Можно и не успеть

В храм на подворье ходил уже регулярно. Встав пораньше, дабы никому не мешать в нашей маленькой квартире, молился по утрам и дома, приспособив икону на взгромождённый на кухонный стол табурет. Держал среду и пятницу. Понимал, что назрела пора регулярных исповедей и причастий, но всё оттягивал.

В день, когда в очередной раз решил, что уж завтра — непременно, отправились с женой проведать могилу её мамы, которая умерла совсем молодой. На Хованском кладбище, где она похоронена, был не раз, а тут завернул случайно в другую аллею и наткнулся на памятник чёрного мрамора с моими именем и фамилией — Владимир Киселёв. Рождён, правда, на два года раньше, но и похоронен уже два года как, и теперь наш возраст как раз сравнялся. Мороз по коже…

У фотографии выбита на камне летучая мышь, символ спелеологов. Вгляделся в снимок и узнал — много лет назад делал материал об этом парне. Володя был спелеологом-асом, исследовал пещеры по всему миру. Его коньком были так называемые сифоны, заполненные водой подземные лазы, которые необходимо пронырнуть, чтобы идти дальше. Каждый новый сифон таит для первопроходца смертельную опасность. Не знаешь ведь, пробираясь на ощупь в водогрязевой смеси, какая ширина и конфигурация затопленного участка, насколько он тянется и хватит ли ограниченного запаса кислорода в специально сконструированном для преодоления узостей маленьком баллончике акваланга, чтобы дождаться помощи, если застрянешь среди рвущих гидрокостюм острых выступов.

В одной из таких ловушек Володя и погиб. Выяснил я это позже. А тогда, ошарашенный, отправился с кладбища прямиком на подворье — сил не было дожидаться начала очередной службы.

Исповедовавший меня в пустом храме настоятель успокоил:

 – Это не дурное предзнаменование. Скорее, напоминание, что всё в руках Божьих и нельзя откладывать благое намерение «на потом» — можешь и не успеть.

Сюда же, на подворье, привёл креститься жену, когда она высказала такое намерение. Здесь, накануне «серебряной свадьбы», мы с ней обвенчались. Жалею, что исповедоваться и причащаться она не считает нужным. Но это её выбор, и я его принимаю. А может быть просто время ещё не пришло? Не говорим на эту тему.

Ты не один

Господу было угодно, чтобы я оказался в Заполярье. И я принял волю Его. Попробовал как-то уехать. Снова вернулся. Север стал моим. Хочется верить, что и я — его. Во всяком случае, пока не отпускает. И Богоявленский храм Нарьян-Мара – давно мой.

Прихожу сюда, чтобы в сложную минуту попросить Господа за своих уже взрослых детей. Здесь теперь подаю записки за здравие и, увы, всё чаще – об упокоении близких людей. Надеюсь, что, когда придёт мой час, будет кому зажечь в дорогих мне стенах свечу и обо мне.

А вот прихожанин из меня всегда был не очень. Всё носит из крайности в крайность. То так начинаешь по возрастающей службы посещать (чем дальше, тем больше понимаешь — каждая из них важна и обязательна), что жена взревнует: «Если решишь в монастырь уйти, хотя бы заранее нас предупреди». То только воскресными литургиями ограничиваешься. А то и вовсе провал последует, неделями в храме не показываешься.

Одно соблюдаю неуклонно: строго держу Великий пост и обязательно отстаиваю пасхальную ночную службу. Потом — и так повторяется из года в год — иду домой по ещё спящему городу и пою (в зависимости от окружающей обстановки) то в голос, то про себя: «Христос воскресе из мёртвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав». И счастье переполняет. И никто больше не нужен.

Потом это чувство может и притупиться. Однако, как бы ни складывалось, как бы ни ласкала, или ни била жизнь — Его присутствие ощущаю неизменно.

Владимир КИСЕЛЕВ
Фото Альберта ЛЮДВИГА

Ваша оценка: 
Среднее: 5 (1 vote)

Комментарии

Добавить комментарий