Еженедельник собрания депутатов
ненецкого автономного округа
Телефон: 4-09-30
23 сентября 05:50
Суббота
Предложить новость

Поднимите головы...

Выпуск № 3 (333) 06 февраля 2015 Дата недели

8 февраля исполнилось бы 55 лет Роберту Вылка.

...Первым божью искру в произведениях паренька из далёкого посёлка Табседа заметил Алексей Пичков. Чуть позже о мастерстве молодого писателя с лирической душой, акварельности и простоте его произведений говорили Василий Ледков, Прокопий Явтысый, Александр Меситов и другие маститые литераторы.

Баренцево море, отражённое в воде звёздное небо, заброшенные доры, тундра, таинственный Каменный остров… Всё это было его любовью и вдохновением. Темой для рассказов, новелл, этюдов, стихов, газетных публикаций. И болью.

В 1988 году он размышлял: «Тундра. Что ждет её в завтрашнем дне? Увидят ли наши потомки тундру такой, какой дошла она до нас от предков: суровой и величественной, однообразной в своём зимнем наряде и радующей глаз расписным ковром осени, когда в густой синеве проплывают аргиши белых лебедей. Или человек изменит до неузнаваемости облик земли и ориентиром в тундре человеку XXI века будут служить не древние сопки с кострищами на стойбищах, а мёртвые хэкоры железного лома?»

За 34 года жизни из-под пера Роберта вышли сотни талантливых строк.

Сегодня имя писателя, журналиста Роберта Вылки внесено в Энциклопедический словарь Ненецкий автономный округ, в Энциклопедию «Архангельские журналисты ХХ век». В 2008 году под эгидой Этно-культурного центра НАО вышла в свет книга его избранных произведений «Глаза звёзд». Подбором материалов, дизайном и вёрсткой книги занимался сын писателя – журналист Александр Торцев.

В память о нашем земляке ВНАО публикует несколько его произведений.

Гринька

Я нашёл его, одиноко вышагивающего на пустынном морском берегу. Он был ещё так мал, что за свою короткую птичью жизнь, начавшуюся этим летом в тёплом родительском гнезде, наверное, впервые повстречал столь странное двуногое существо, которое стало вдруг неумолимо его преследовать.

Чем эта встреча могла закончиться, он не знал, но инстинкт подсказывал, что лучший вариант – это поскорее уносить ноги. Растопырив крылышки и крича во всё горло, Гринька (именно так мы назвали его позднее) ринулся наутёк, смешно косолапя, падая и вновь поднимаясь… Уже будучи пленным, он всё еще старался метить своим большим, чуть изогнутым клювом в лицо торжествующего врага.

…Дома мать дала мне небольшую взбучку за птенца. Но сердце её всегда отходчиво: вскоре она приняла деятельное участие в судьбе крошки. Тогда-то и нарекли его Гринькой. Чем не имя?

Первые минуты пребывания в новой обстановке ошеломили Гриньку. Он метался по комнате, забивался в углы и грозно раскрывал клюв, как только к нему кто-либо из нас подходил.

Шло время. Тоска по утерянным родителям стала у Гриньки проходить, он начал охотно есть с рук, любил порезвиться в ванне с водой. Я ему устраивал эту купальню в отсутствии матери, иначе нам обоим попало бы за самодеятельность. В конце августа у Гриньки отросли крылья, и он стал всё чаще ими размахивать.

Птенец настолько привык к матери, что по утрам неотступно следовал за ней на рыбный склад, где мог вволю угоститься свежими потрохами камбалы. А где рыба – там и чайки.

С земли Гринька часто наблюдал за своими пернатыми сородичами и о чём-то с ними перекликался. Вот тогда и загрустили мы с матерью, понимая, что скоро придётся расстаться с Гринькой. «Он рождён, чтобы летать над морем, жить среди чаек», – успокаивала себя и меня мама .

И этот день настал. Помню, светило солнце, дул ветерок, лёгкая рябь бежала по заливу. Наш птенец, нет, какой там птенец, молодая серая чайка, расправила крылья, разбежалась — и поднялась в небо… Ещё целую неделю она возвращалась к нам, но потом перестала.

Пошли дожди, с моря хлынули туман и холод. Стаи птиц потянулись на юг. Однажды я увидел, как из мимо прилетавшей стайки чаек отделилась серая птица и сделала круг над берегом, словно кого-то искала.

Мать потом говорила, что это был Гринька. Четырёхлетняя сестричка Любашка даже всплакнула немножко. Вечером я убрал от печки ящик, в котором спал наш любимец, и унёс его на чердак.

…Зимой, когда на улице кружились метели, и ветер так жалобно пел в трубе, мама рассказывала, как хорошо Гриньке у тёплых морей, что он нас не забыл и обязательно прилетит по весне.

Коля-птица

В тот год я в школу ещё не ходил: мал был. А у нас по деревням, — сами знаете, — не успеет мамка твои пелёнки-распашонки в закуток спрятать (кто знает, авось, ещё пригодятся), а ты уже на выдумки и фантазии горазд!

Да-а! Но иной раз, о чём и расскажу, если вам интересно послушать будет, фантазии через пень-колоду выходили, смех и грех, одним словом!

Да вы ешьте ушку, омуль в конце лета в наших местах жирный, откормленный!.. Когда-то ещё наведаетесь к нам! Хлеб берите, не стесняйтесь. А я папиросочку от уголька раскурю — вот ведь дурная привычка! — и продолжу.

Было мне тогда годков шесть с росточком! Рос, как и все, ничем особенным от сверстников не отличался, разве что мордашка конопатая была, так это от мамы. Любил, как сейчас помню, обруч гонять: спустишься с ребятами к реке и наперегонки по берегу шуруешь, аж рубаха парусом встаёт! А то вечерком удочку с причала закинешь и ждешь клёва дотемна, пока не услышишь: «Колька, чай стынет, иди домой!..»

Да-а... Чудная пора — детство наше! Ну, как вам пришлась уха? Эх, был бы перчик, да лучок с картошкой, мы б тогда такую ушицу сварганили, о какой горожане только во сне мечтают! Погода, говорите, замечательная? Она всегда у нас такая в августе в полнолуние! Вы стихи не пишете? Жаль!

Ну, ладно, слушайте, что было дальше. Ни с того ни с сего нашла на меня напасть какая-то: летать захотел! Ни больше, ни меньше! Услыхал как-то, что в древности один русский мужичок смастерил себе крылья — и прыгнул с колокольни! И жив остался! Решился и я: полечу! Какой может быть разговор!

Сколько лет с тех пор прошло, а я как сейчас вижу: стою на носу старой доры, — вы её видели под угором у деревни, сейчас один остов торчит из песка. Стою – и руки вразлёт, на манер птицы, держу! А к рукам, ну не смех ли, как вспомню, чаячьи крылья привязаны! То ли от страха, то ли от ветра, а чую, будто покачивает меня. Ну, думаю, сейчас воспарю над деревней. Пусть мамка поглазеет, как это у её Кольки ума хватило в небеса подняться! Небось, сразу уважать станет и ремень спрячет.

Пока я так думал и соображал, как сподручнее прыгнуть — вверх или вперёд для разгона, внизу дружок Валерка стал кричать, подбадривать. Ему невтерпёж было посмотреть на мой полёт. Собрался я с духом и подпрыгнул, как мог выше! Ангел — и только! Да не тут-то было. Плюхнулся на землю со своими крыльями очень даже неудачно. С той самой поры и прихрамываю. Вот ведь какая фантазия приключилась!

Чай попили? Хорош чаек! Люблю чаёвничать на природе. Иной раз весь чайничек, не спеша, выдуешь за один присест! Рыбалка! Понятное дело! Чем всё кончилось? Мамка пожурила, как вышел из больницы, чтобы знал своё место. На земле! Помню, пришёл домой, она плачет, а рукой по привычке за ремень хватается. Ну, думаю, будет порка! А мамулька на колени встала, губами в лицо мне тычется и так легонечко, ласково, не ремнём, а ладошкой, по одному местечку похлопала! Чтобы помнил.

Значит, завтра уезжаете? А то остались бы ещё на день — другой. Ну да вольному — воля! Мало ли, доведётся наведаться
в нашу деревню — милости просим! А если кто из друзей ваших к нам заедет, пусть спросит, где, мол, тут живёт Коля-Птица! То я и буду!

Осень у моря

Их путь от родных гнездовий неблизок: тысячи километров пятого океана отделяют полярную крачку от мест зимовок. Выросли, окрепли птенцы. Пора в дорогу. И одним им ведомыми маршрутами понесутся в безбрежном небе эти быстрокрылые птицы на юг Атлантики, чтобы вернуться к нам по весне.

А там, где совсем недавно была птичья колония, где всё лето царил их несмолкаемый гам, и лёгкие крылья резали воздух над самыми гребнями волн Баренцева моря, сегодня непривычная тишина и запустение. Лишь шумит, накатываясь на прибрежный песок, белопенный вал, летит по всему простору солёный ветер. Осень...

Кружат первые пушинки снега над рыбацким становищем — предвестники недалёкой зимы. Плещет о борт лодки свинцовая вода, уходит вниз рюжа за уловом камбалы. Взовьётся над берегом дымок костерка. Наслаждение протянуть озябшие руки к весело играющему огню и, задумавшись, наблюдать, как роняет в природе свой последний цвет увядания осень.

Нет мне ответа

В тот тёплый летний вечер она плакала долго и безутешно. Не знаю, почему, но крик этой одинокой птицы всегда напоминает мне плач забытого ребёнка. Говорят, что гагара плачет перед дождём. Может, так оно и есть...

Мать не видела, как я поднял ружьё. Она просто услышала выстрел, вздрогнула — и обернулась. Дробь догнала гагару в тот самый момент, когда широко распластав свои стреловидные крылья, она опускалась на озеро... А ведь где-то там, на том, поросшем густой и высокой травой берегу, было гнездо.

А может, это не её гнездо? А может, не она так спешила к нему, чтобы обогреть теплом своего тела единственное, покоящееся в тёплом пуху яйцо, из которого мог появиться на свет крошечный птенец? Может, я ошибся или не хочу сознаться в том, что я был причиною этого несчастья...

Словно наткнувшись на невидимую преграду, она стала падать. И сейчас, как в кадрах замедленного кино, перед, моими глазами стоит та картина: тихо, неестественно выгнув крыло, она падает, падает...

— Зря ты, сынок, стрелял, — в глазах матери боль и упрёк.

Что мог ей на это ответить? Как мне стало стыдно?

Больше я от неё не услышал ни слова. Повернувшись, мама медленно пошла по болоту, временами я видел, как, склонившись, она собирает морошку, и спелые ягоды наполняют ведро… А у моих ног дымилась стреляная гильза.

А крик... Крик я услышал потом. Это был крик боли и отчаяния. До сих пор мне слышится этот горький и одинокий плач раненой птицы.

…Наступила зима. Крепкий лёд сковал то озеро, а белые снега разрисовали на его поверхности свои затейливые узоры. Где ты, птица? — спрашиваю самого себя — и не нахожу ответа.

 

Фотографии: 
Ваша оценка: 
Среднее: 5 (4 голосов)

Комментарии

Добавить комментарий